Выставка Work in progress является не столько высказыванием художников, сколько кураторским высказыванием. Юлия Сорокина представила проект, в котором показала две мастерские художников Леонида Хана и Романа Захарова. На первый взгляд, выставка воссоздаёт соседствующие студии. По сути, выставка действительно выступает декорацией, но какие смыслы: названные, очевидные и неочевидные, она в себе несёт, рассмотрим ниже.
Кажется, что выставка служит неким продолжением исследовательской темы быта как художественного инструмента, представленной в статье Юлии Сорокиной «Быт и экзистенция в современном искусстве Центральной Азии» в конце 2024 года. Аналитический характер статьи во многом объясняет выбор авторов и общую концепцию выставки.
К заявленной в экспозиции теме симуляции кураторка подходит через бытовое пространство и ритуально-повседневные действия художников: такие как попить чай, переставить холсты, помыть руки или кисти. Именно эти действия она предлагает рассматривать как предметы искусства без ведома самих художников, то есть вся их жизнь, протекающая в стенах мастерской, оказывается включённой в поле современного искусства. Подобная концепция стирает грани авторства, открывая широкие возможности для дискуссии.
Вся экспозиция имеет чётко обозначенную структуру: приветствие, творческую линию Леонида Хана и творческую линию Романа Захарова. Условным центром пересечения их художественных пространств является место отдыха в центре зала с диваном и столом, которые были привезены из их мастерской.
Однако хочется обратить ваше внимание на менее очевидные приёмы, встречающиеся в данном проекте. Например, этикетаж, который напоминает формат интервью. Комментарии-аннотации, оставленные художниками, написаны лёгким разговорным языком. Это превращает зрителя в доверчивого собеседника, невольно вовлечённого в некий ритуал прощания с предыдущей мастерской, которую группа художников была вынуждена покинуть в 2023 году. Этот акт несправедливости не раз упоминается в экспозиции. Самым очевидным доказательством служит видеодокументация переезда, но отсылки к этому событию прочитываются и между строк других представленных работ. Таким образом, выставка в галерее Aspan стала воссозданием той самой утерянной мастерской — симулякром, воспроизведением без оригинала.
Вероятно, именно поэтому в экспозиции рабочий стол Леонида Хана со всякими художническими вещами, бумажками, зарисовками преподнесён символичным алтарным образом, а полка Романа Захарова с инструментами и иллюстративным шумом представляет собой тёплое воспоминание, как часть творческого пути автора. С другой стороны, что не противоречит вышесказанному, все эти элементы (целиком и по отдельности) являются предметами бытовой жизни художников и представляют высокую смысловую ценность в рамках данной экспозиции. Интересно наблюдать, как Юлия Сорокина делает акцент на сочетании предельной обыденности с индивидуальным видением авторов.
Трейси Эмин. My Bed. 1998. Фото: Галерея Тейт, Лондон
В целом идея воспроизведения мастерской с личными, а также повседневными предметами напоминает известную инсталляцию My Bed (1998) английской художницы Трейси Эмин, где художница выставила свою кровать с несвежим постельным бельём, окружённую различными повседневными личными предметами. В этом контексте предложение заглянуть за «закрытую дверь» вполне предсказуемо, а может даже и непривлекательно. Зачастую художники рады видеть у себя в рабочей студии гостей, особенно при продаже своих работ. К тому же, совсем недавно посещение мастерских было частью программы фестиваля ARYQ fest (Захаров и Хан были одними из основателей проекта), что, вероятно, тоже повлияло на концепцию Work in progress.
Однако по-настоящему интересным представляется тот факт, что художники лишились условий привычной работы. Ванна, «виселица», стол, диван, чайник, рабочие инструменты и незавершённые произведения — всё это теперь находится в экспозиции галереи. Возникает вопрос: чем авторы занимаются в течение выставки и что они при этом ощущают? Надо ли им приходить в галерею, если они захотят поработать? Такая перформативность порождает размышлеения о специфике деятельности художника и одновременно становится настоящим испытанием для него. Так в проекте Work in progress Юлия Сорокина поднимает вопрос об экзистенции творца.
Если обращение к бытовой сфере в искусстве оправдывает выбор художников, то заявленный Юлией Сорокиной обход постмодернизма и «модного сейчас метамодернизма», на мой взгляд, не соответствует практике представленных авторов. Дело в том, что произведения Леонида Хана и Романа Захарова скорее воспринимаются как типичные образцы «конца искусства», о котором размышляли Жан Бодрияйр и Артур Данто. Об этом свидетельствуют многие факторы, начиная с выбора медиумов и техник (особенно ассамбляж), заканчивая повсеместной постиронией.
Кураторский текст оставляет впечатление беспокойства автора о «неверном», типично- экзотизированном восприятии творчества молодых художников в контексте мирового искусства. Этим объясняется попытка кураторки обозначить их стиль как «антистиль», заранее превознося их творческую деятельность над современностью. Однако художники вполне вписываются в парадигму метамодернизма, чего не стоит ни бояться, ни стыдиться. Хотя переживания по поводу этой чувствительной темы постсоветских стран понятны и даже объективны, о чём Юлия Сорокина рассуждает в ранее упомянутой статье «Быт и экзистенция в современном искусстве Центральной Азии», основываясь на многолетней документации художественных практик региона и собственном международном кураторском опыте. И с автором сложно не согласиться. С другой стороны, этот определяющий жест смотрится как очередная насмешка над зрителем, якобы не способным самому определиться с терминологией и провоцирует усомниться в собственных суждениях.
Подобное чувство вызывает описание первого объекта экспозиции — так называемой «виселицы». Кураторка определяет необычную конструкцию как «шок-объект» галерейного пространства, не оставляя шансов на альтернативную интерпретацию или даже игнорирование предмета. Сравнение с метафорической Голгофой кажется сильно натянутым. Художники всегда чем-то жертвуют (сном, личной жизнью, уверенностью в себе и многим другим во имя искусства), но лаконичный образ металлической устойчивой конструкции эстетически не увязывается с жертвенностью в каком-либо смысле. Скорее, наоборот, она кажется удобной, уместной и менее автономной по сравнению с ванной. В контексте выставки, стремящейся продемонстрировать максимальную обыденность художника, быт как медиум, перформативное и иммерсивное взаимодействие со зрителем, подобный объект вполне ожидаем, поскольку художники в целом любят использовать разнообразные странные подручные средства. По своей функциональности «виселица» близка полкам и упаковочным картонным коробкам Захарова.
Обобщая вышесказанное, отметим, что Work in progress — многослойный проект. В первую очередь, он интересен бытовой направленностью, воплощённой не только через объекты, но и через действие. Подобная тенденция характерна для представителей центральноазиатского искусства: Молдакул Нарымбетов, Асхат Асхмедьяров, Елена и Виктор Воробьевы, Рустам Хальфин, Бахыт Бубиканова, Марат Райымкулов и многие другие.
Второй важный аспект данной выставки состоит в том, что она позволяет в полной мере рассмотреть творчество Леонида Хана и Романа Захарова. У Хана это вторая персональная выставка, но первая масштабная, сочетающая в себе весь диапазон интересов художника. Особый интерес вызвала серия Inventory (2024) и живописная копия ковра Deer in a Grove (2025). Графическая серия демонстрирует работу с текстурами, а живопись выступает не только симулякром, но и отражает контроль художника над объектом, материалами, памятью. Для Захарова это третья персональная выставка, но также, пожалуй, самая полнотелая. Художник демонстрирует иную работу с текстом, нежели Леонид Хан. Язык символов и знаков у Романа также представлен в другом ключе и в целом имеет более сформированный стиль.
Авторов объединяет поле их интересов и современные методы мышления. Если зритель и читатель настаивают на более точном определении их деятельности, то, скорее всего, их произведения находятся между поздним постмодернизмом и метамодернизмом. Тиражирование, разнообразные симуляции, увлечение техникой ассамбляжа, политический и социальный интерес, институциональная критика, а также объекты, будто прибывшие из коллекции 1990-х, но в современном прочтении воплощающие постиронию, — всё это относит к периоду названных парадигм.
