Чхан-дон планировал снять «Возможную любовь» больше десяти лет. А именно рассказать историю о реальных событиях 2009 года, когда массовые увольнения в южнокорейском конгломерате (SsangYong Motor) привели к длительной забастовке (77 дней) и жестоким полицейским рейдам. Когда сценарий был готов, режиссёр на время отказался от этой идеи: он сомневался, нужно ли превращать пережитую рабочими травму в игровое кино. Вернуться к идее ему помогла соавторка О Чон-ми. Тогда они решили взять за основу трудовой конфликт и смешать его с вымышленным сюжетом о режиссёрке, которая снимает документальный фильм о пострадавших работниках.
Картина начинается с того, что обычная семья рабочего класса — Хо-сок (Соль Гён-гу), его жена Ми-ок (Чон До-ён) и их сын едут на похороны бывшего коллеги, покончившего с собой после массового увольнения. Казалось, что история с забастовками осталась позади, но героям по-прежнему тяжело дышится. На поминальном ужине супругов замечает девушка с камерой — режиссёрка-документалист Е-джи (Чо Ё-джон). Она снимает материал о судьбах уволенных рабочих и ищет героев, готовых рассказать свои истории. Ми-ок соглашается дать интервью и постепенно впускает новую знакомую в свою жизнь. Вскоре семьи знакомятся ближе и начинают проводить время вчетвером. Так между двумя парами из разных социальных классов завязывается странная дружба.
«Возможную любовь» можно разделить на два жанра — это и социальная драма о рабочих протестах, и психологический фильм-головоломка о классовом расслоении. В отличие от сатирических и более резких фильмов с прямой полемикой «eat the rich», Ли Чхан-дон разговаривает со зрителем полутонами и намёками. Ми-ок и Е-джи явно ладят, но любая их попытка сблизиться спотыкается о полумолчаливую паузу: одной неловко говорить, сколько стоит её блузка, вторая восхищается и фотографирует каждый приём пищи.
С каждой новой встречей двух семей дискомфорт и напряжение между ними ощущаются всё сильнее, хотя едва ли это чувство можно объяснить словами. Здесь нет плохих богатых и хороших бедных — есть лишь пропасть между, казалось бы, равными людьми. Чхан-дон не торопится превращать эту неловкость в открытый конфликт. Его камера задерживается на разговорах, которые будто бы никуда не ведут, на случайных жестах и бытовых встречах, где герои постепенно выдают больше, чем собирались — в этом и заключается его режиссёрский метод.
Особенно важно, что внутри «Возможной любви» снимается ещё одно, документальное, кино. С одной стороны, Е-джи хочет помочь героям, но вместе с этим превращает их травму в материал для своего фильма. Её интерес к Ми-ок и Хо-соку выглядит не только как близость, но и как желание присвоить чужой опыт, оказаться в ситуациях, в которые она сама бы не попала. Так картина задаётся этическим вопросом: можно ли понять человека, если его боль становится частью твоей истории?
Режиссёр не разоблачает Е-джи и не превращает её в типичную представительницу привилегированного класса (какой она была, например, в «Паразитах»). Её мотивы так и остаются размытыми: искреннее желание сблизиться, профессиональный интерес и, возможно, зависть к той самой простой и «настоящей» жизни. Она старается запечатлеть на камеру дискомфортные моменты— например, как Хо-сок перебирает с выпивкой.
В этом можно увидеть и журналистскую жадность, и желание потешить собственное эго, и попытку помочь. Кажется, её героиня искренне верит, что может быть полезной. То же касается и Хо-сока с Ми-ок: они не просто жертвы обстоятельств, а люди, которые хотели бы жить по-другому.
Помимо сценария, фильм также выделяется актёрскими работами. В «Возможной любви» снялись Чон До-ён, Соль Гён-гу и Чо Ё-джон. Особенно выделяются Соль Гён-гу, известный по «Оазису» и «Мятной конфете», и Чон До-ён, которая уже работала с Чхан-доном в «Скрытом свете». Их герои редко проговаривают свои чувства напрямую, поэтому многое приходится считывать по интонациям, паузам и едва заметным изменениям в поведении.
В этом смысле актёрская игра становится продолжением режиссёрского метода Чхан-дона: напряжение возникает не из громких конфликтов, а из того, что люди не могут или не хотят сказать друг другу. Ближе к концу каждый из героев взорвётся и вывалит на зрителя всё то, что назревало почти три часа.
В «Возможной любви» Ли Чхан-дона можно увидеть отдалённую перекличку с «Декалогом» Кшиштофа Кесьлёвского — не столько в сюжете, сколько в моральных противоречиях, которые возникают между людьми. До премьеры ходили слухи, что фильм может стать новой интерпретацией одной из историй Кесьлёвского.
Такие ожидания возникали и в контексте других фестивальных премьер: например, на Каннском кинофестивале показывали «Параллельные истории» Фархади, вдохновлённые одним из эпизодов «Декалога». И хотя в титрах режиссёр ссылается на работу польского кинематографиста, он не пытается дословно пересказать чужую притчу.
При почти трёхчасовом хронометраже Чхан-дон не столько ведёт зрителя к разгадке, сколько позволяет ему самому почувствовать, как меняется отношение к героям. В этом смысле режиссёр оставляет за кадром не меньше, чем показывает — его фильм, как и герои, медленно тлеют и оставляют после себя ворох недосказанности и сырых чувств.
Как Е-джи выбирает, какие моменты чужой жизни войдут в её документальный фильм, так и сам Чхан-дон не раскрывает своих героев до конца. Чхан-дон исследует, что происходит, когда люди начинают желать чужой жизни. А любовь в таких обстоятельствах, чаще всё же невозможна.
