История Одисссея, сталкивающегося с мифическими чудовищами, злыми колдуньями и самими богами Олимпа в попытках вернуться с войны домой стара как мир. И это не преувеличение. По крайней мере эта история стара как само искусство рассказывания историй. Поэма Гомера была переведена на все языки мира, проинтерпретирована тысячью способов и изучалась более досконально, чем многие религиозные тексты. Она, в конце концов, легла в основу всей европейской культуры, вдохновив бесконечное количество произведений искусства от литературы и живописи до театра и кино.
Отголоски «Одиссеи» легко обнаружить и в творчестве самого Кристофера Нолана — через океаны безвоздушных пространств в борьбе с холодными космосом домой прорывается Джозеф Купер в «Интерстелларе»; подобно нимфе Калипсо удерживает в мире снов Доминика Кобба образ его погибшей жены Мэл в фильме «Начало»; к античным полубогам отсылает нас пантеон супергероев и злодеев в трилогии «Тёмный рыцарь». В этом смысле новый фильм вполне можно назвать magnum opus режиссёра, отыскавшего дорогу к первоисточнику своих сюжетов.
Попытка экранизировать настолько влиятельное произведение с самого начала обречена на провал. Слишком много событий, смысловых пластов, прочтений, чтобы его можно было уложить даже в три часа экранного времени. К тому же поэма крепко укоренена в истории, представляя собой тесный сплав реальности и мифа, что тоже накладывает на авторов дополнительные зрительские ожидания.
К счастью, никто и не собирался делать из новой адаптации дословную экранизацию или историческую реконструкцию. Хотя фильм довольно близко следует букве оригинала в том, что касается приключений Одиссея — есть здесь и троянский конь, и циклоп, и царство мёртвых —, в нём полно отступлений от текста. Например, в новой картине совсем не нашлось места богам, существование которых режиссёр, вполне в духе древних греков, оставил на суд зрителям. Разгневанный Посейдон ли гоняет Одиссея по морю или банальная неудача. Афина неотступно следует за ним или это простое помешательство от многолетних душевных страданий. Держит его на своём острове дочь Атланта или чувство вины и стыда.
Магия, тем не менее, никуда из картины не делась, остались и чудовищные дети богов. Все они знакомы нам, потому что давно перекочевали из мифов в детские сказки. Кого, в самом деле, напугаешь одноглазым великаном или волшебницей, которая превращает своих недоброжелателей в животных? Но гений нолановской адаптации как раз и заключается в той ревизии, которую она предлагает зрителю. Мифы в его прочтении снова вызывают в зрителе первобытный страх, который древние люди испытывали, рассказывая эти истории друг другу. Невольно вжимаешься в кресло, когда циклоп Полифем — будто сошедший с полотна Франциско Гойи — хватает воинов Одиссея и с тупой жестокостью пожирает их одного за другим. А эпизод с превращением его команды в свиней богиней Цирцеей и вовсе оборачивается настоящим боди-хоррором.
Во многом лишённая божественного, картина всё же наследует монументальность оригинала. И этот её пафос простирается далеко за пределы непосредственно фильма. Ставит фильм один из главных и самых успешных режиссёров современности, активно влияющий на то, как сегодня выглядит кино. В кадре — от главных ролей до третьестепенных — сплошь голливудские звёзды, давно заменившие собой героев Олимпа. Современные олимпийцы играют здесь не слишком убедительно, но этого от них и не требуется, важнее, что они — такие же мифические фигуры современности, какими их персонажи были для античности. Даже само создание фильма уже обросло собственной мифологией: будь то 70мм IMAX, вынуждающий синефилов по всему миру гнаться за «правильной» версией фильма, или преданность Нолана аналоговым спецэффектам, отсылающая к «настоящему» кинематографу старины.
Главное же отличие от текста заключается в самой фигуре Одиссея. Вместо хитроумного трикстера, готового бросить вызов богам, перед нами предстаёт ветеран и военный преступник, страдающий от чувства вины и посттравматического расстройства. Именно война со всеми её трагическими последствиями как для человеческой личности, так и для хода истории становится основной темой новой адаптации. Нолан актуализирует древние сказания, приближает их к сегодняшнему дню, где нет проблемы насущней чем война, грозящая концом всей знакомой цивилзации.
Но тут кроется и главная проблема фильма, Нолан отрезает зрителю дорогу к самостоятельной интерпретации. Из всех многочисленных тем оригинала он оставляет лишь одну и вчитывает её практически в каждую сцену. Он навязчиво проговаривает мысли об ужасах войны, великой вине и конце цивилизации через утомительно пустые диалоги даже там, где сама ткань истории противоречит ему. Уподобившись библейским пророкам, Одиссей десять лет проводит в скитаниях, наказывая себя за собственные грехи. Но, вернувшись наконец домой, без тени сомнения снова устраивает там кровавую баню, которая не оставляет и следа на его воспалённой совести.
Фильм вообще очень страдает от говорливости сценария. Каждую метафору, каждую идею, каждый свой шаг герои обязательно проговаривают с экрана. Нолан топит зрителя в необязательной экспозици — исторический контекст, пересказы мифов, биографии и мотивация персонажей —, силясь хотя бы упомянуть всё то, на что не хватило экранного времени. Это рушит темп фильма особенно в первой трети, которую мы проводим будто на не очень вдумчивой лекции по истории Древней Греции в томительном ожидании начала фильма.
Но когда фильм всё-таки начинается и учащается поначалу нестройный шаг истории, то хочется, чтобы он никогда не кончался. Подобно Одиссею, уличённому сиренами в нежелании возвращаться домой, хочется плыть и плыть в окружении древних чудовищ, прекрасных дев и верных воинов через бесконечное море навстречу судьбе и наперекор богам. «Одиссея» — это, безусловно, самое захватывающее киноприключения этого года, которое, несмотря на все свои недостатки, остаётся и увлекательной адаптацией тысячелетнего произведения, и актуальным высказыванием о ситуации в мире, и очередным признанием Нолана в любви к кино.
